[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Горловина ущелья осталась позади. Шесть метров расчищенного прохода, через которые двадцатитонный БТР протиснулся с зазором по тридцать сантиметров с каждой стороны, и ржавые борта мёртвых машин царапали броню «Мамонта» с визгом, от которого Шнурок под скамьёй заскулил и вжался в пол.

Каньон кончился. Резко, как кончается тоннель, когда поезд выскакивает из-под горы. Стены разошлись, потолок исчез, и «Мамонт» выкатился на широкое, открытое плато, и дизель перешёл на ровные обороты, и тряска прекратилась, и мир за бронестеклом смотровых щелей изменился.

Я открыл заслонку амбразуры. Посмотрел наружу.

Дождь стих, уступив место густому серому туману, который висел над землёй плотным слоем, не выше двух метров, как одеяло, наброшенное на мёртвую кровать. Лес здесь не рос. Деревья стояли, да, но это были не деревья. Чёрные обугленные стволы, лишённые коры, листьев, жизни. Голые, скрюченные силуэты, похожие на обглоданные кости, воткнутые в землю. Некоторые ещё стояли прямо. Другие наклонились, опираясь друг на друга, как пьяные, которые забыли, в какую сторону падать.

Земля под ними была серой, покрытой тонким слоем чего-то мягкого, пористого, похожего на мох, но мёртвого. Споры грибницы. Я узнал их по текстуре, по тому, как они лежали на поверхности, ровным однородным ковром, который поглощал звук и свет. Такие же споры покрывали стены в пещере Матки. Только там они были фрагментами, островками. Здесь они были всем.

Воздух за амбразурой был густым. Тяжёлым. Мёртвым. Ни стрёкота насекомых. Ни крика птиц. Ни шелеста листьев, потому что листьев не было. Ни одного звука живого мира, который окружал нас последние двое суток. Только гул дизеля «Мамонта» и тихое шипение спор под колёсами.

Васька Кот сидел в кабине рядом с Фидом. Его лицо, белое и без того, стало цвета того самого пепла, который покрывал землю снаружи. Засаленная карта лежала на коленях, но Кот не смотрел на неё. Он смотрел в бронестекло, и его глаза, красные, сухие, медленно обходили мёртвый пейзаж с выражением человека, который вернулся в место, откуда когда-то сбежал, и обнаружил, что стало хуже.

— Мы приехали… — голос его был тусклый, лишённый всякой окраски, как лишён окраски тот серый мир за стеклом. — Это Периметр Пастыря. Мёртвая зона.

Он сглотнул. Облизнул потрескавшиеся губы.

— Добро пожаловать в ад, командир, — добавил он.

Я смотрел на мёртвые деревья, на серую землю, на туман, который стелился по ней, как дым над пепелищем. Где-то впереди, за этим пепельным лесом, за Периметром Пастыря, стоял «Восток-5». И там меня ждал Сашка.

Глава 15

Дворники «Мамонта» скрипели по бронестеклу, размазывая грязную воду, смешанную с пепельной взвесью, которая оседала на машину с того момента, как мы выкатились из ущелья.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Монотонный, раздражающий звук, похожий на скрежет когтей по школьной доске, и каждый взмах дворника оставлял на стекле мутные полосы, сквозь которые мёртвый лес за лобовым бронещитком выглядел ещё мертвее.

Я смотрел в смотровую щель правого борта. Серый ковёр грибницы тянулся от горизонта к горизонту, ровный, плотный, поглощающий свет и цвет. Колёса «Мамонта» давили этот ковёр, и за машиной оставались глубокие, чёрные колеи, в которых обнажалась земля, влажная и тёмная, похожая на гнойную рану, вскрытую скальпелем.

«Сейсмическая Поступь» работала, хотя я её не просил. Перк считывал вибрации через днище «Мамонта», через рессоры, через скамью, на которой я сидел, и транслировал в нервную систему «Трактора» то, что чувствовала земля под двадцатью тоннами нашего БТР.

И земля чувствовала нас.

Мелкая, частая пульсация расходилась от колёс, как расходятся круги на воде от брошенного камня. Только эти круги не затухали. Они усиливались, передаваясь от спороносного слоя глубже, в грибницу, из грибницы в корневую сеть, из корневой сети в ту подземную нервную паутину, о которой говорила Ева.

Каждый оборот колеса, каждый удар подвески на кочке посылал вниз импульс, который грибница подхватывала, усиливала и передавала дальше.

Двадцать тонн железа, катящиеся по нервной системе планеты. Как слон, шагающий по минному полю.

Я вскочил. Колено хрустнуло, боль выстрелила до бедра, но мне было плевать. Кулак «Трактора» ударил в стальную переборку между десантным отсеком и кабиной. Лязг разнёсся по салону, как удар колокола, и Шнурок под скамьёй подпрыгнул, зашипев.

— Тормози! Глуши мотор! — велел я.

Фид среагировал мгновенно. Нога ударила по педали.

«Мамонт» клюнул носом, шины зашуршали по серому ковру, подвеска просела вперёд, и двадцатитонная машина замерла, качнувшись на рессорах.

Дизель захлебнулся, кашлянул и заглох. Последний оборот маховика прогудел в тишине и стих.

Тишина ударила по ушам.

После часов непрерывного рёва двигателя, взрывов, стрельбы, скрежета и грохота отсутствие звука ощущалось как физический удар. Густая, плотная, давящая тишина, в которой слышалось собственное дыхание, стук сердца и тихое потрескивание остывающего мотора.

И ещё один звук. Тихий, на грани слышимости. Похожий на шёпот. Или на дыхание. Земля под «Мамонтом» пульсировала. Я чувствовал это через подошвы ботинок, через скамью, через всё тело. Медленная, ритмичная пульсация, как пульс спящего великана, которого мы только что разбудили.

Дюк высунулся из десантного отсека. Широкое лицо недоумённое, брови сведены.

— Босс, ты чего? До базы ещё пилить и пилить, — спросил он.

Я не ответил. Открыл кормовую аппарель. Гидравлика загудела, бронированная плита опустилась, и в десантный отсек хлынул воздух Мёртвой зоны. Густой, тяжёлый, с привкусом сырости и чего-то сладковатого. Воздух, в котором не было жизни, но который сам казался живым, потому что он двигался, обтекал лицо, лез в ноздри, оседал на языке.

Я спустился. Стальной ботинок «Трактора» встал на серый ковёр.

Мох просел под весом. Мягкий, податливый, пружинящий, как губка, пропитанная водой. Подошва утонула в нём на два сантиметра, и вокруг ботинка по серой поверхности побежала рябь. Едва заметная, как на луже от дыхания рыбы.

Пульсация расходилась от моего следа концентрическими кругами, и «Сейсмическая Поступь» считывала её с точностью, от которой стало холодно.

Импульс уходил вниз. Грибница передавала его вглубь, в корневую сеть, и эта сеть вибрировала, как струна, которую задели пальцем. Вибрация шла на юго-восток. Туда, где, по данным Евы, находился центральный узел Пастыря.

Я обернулся. В проёме аппарели стояли семь лиц. Фид, Кира, Дюк, Джин, Док, Алиса, Кот. Семь пар глаз смотрели на меня, ожидая объяснения.

— Эта дрянь под ногами, — я показал на серый ковёр, — единая нервная система. Огромная нажимная мина. Двадцать тонн нашего железа, едущие по этому ковру, для Пастыря всё равно что удар кувалдой по паутине. Он услышит вибрацию за десять километров. Он поймёт, что мы не подорвались. Что мы живы. Что мы идём к нему.

Я помолчал. Обвёл взглядом серый пепельный мир вокруг. Мёртвые деревья. Туман. Тишина.

— Дальше идём пешком, — скомандовал я.

Секунда молчания. Две. Я видел, как до каждого доходит смысл. Бросить «Мамонт». Двадцать тонн брони, пушку на крыше, дизель, который вытаскивал нас из каждой передряги последних двух суток. Бросить и пойти ногами по минному полю, в котором минами была сама земля.

Фид открыл рот. Закрыл. Открыл снова и начал:

— А турель? Тридцатимиллиметровка? Мы же…

— Бесполезна, если Пастырь знает, где мы, — перебил я. — Он пришлёт тысячу мутантов, и снаряды кончатся раньше, чем твари.

Кира молча кивнула. Она поняла первой, как всегда. Логика снайпера, который знает, что главное оружие не винтовка, а невидимость.

Алиса прижала ладони ко рту. На секунду. Потом опустила, выпрямилась и начала собирать рюкзак. Хирург, а не солдат. Но врачи на Терра-Прайм учились быстро.

Дюк скалился. Здоровяк разминал шею, и позвонки хрустели, как хрустят костяшки пальцев перед дракой.